Прошла зима, весна, наступило лето. С Кузьмой и ребятами мы объяснились, помирились, и история со злополучным очерком канула, по моему мнению, в вечность. По крайней мере, никто из флотилии не напоминал мне о моем промахе. Но оказывается, ничто не забывается.

Летним днем, уже под конец рабочего дня, в редакцию вошел Кузьма Курков. Вошел, как всегда, без стука, по-свойски шепнул что-то на ушко Марии Николаевне, от чего та зарделась и ударила пальчиком не по той клавише, по которой следовало (она тут же полезла в стол за резинкой), подошел ко мне, протянул руку с навечно въевшимися в кожу пятнами масляной краски:

- Пишем?

- Что делать? Я - пишу, ты - рисуешь, ребята вон вкалывают, - я кивнул головой на окно.

- От каждого по способностям, - серьезно сказал Кузьма, не приняв шутки, и положил передо мной вчетверо сложенный листок: - Читай.

Я развернул лист и прочитал:

«Устав.

Наш флот - есть союз людей, близких по духу и отношению к труду.

Во флот может быть зачислен тот, кто:
- честен и морально устойчив;
- пристрастен к рыбалке и скитаниям;
- терпим к странностям товарищей;
- любит и защищает природу.
Из флота отчисляются за:
- измену товариществу;
- трусость в любом виде;
- неспособность к таежной жизни;
- загребание жара чужими руками.

Поскольку флот есть союз людей, близких по духу и отношению к труду, то помощь друг другу в любой форме - святая обязанность каждого, кто зачислен в его состав».

- Не пойдет, - сказал я, предположив, что Кузьма дал мне этот «Устав» для публикации в многотиражке. - У нас все-таки не стенгазета, старик.

- На тебя что - жара влиять начинает? Это же наш, флотский устав. У-устав! Понимаешь?

- П-понимаю, - произнес я, хотя, честно говоря, никак не мог сообразить, что хочет от меня Кузьма.

- С положением устава согласен?

- Правильные положения.

- Еще бы - неправильные! Два года разрабатывали, - не без гордости сказал Кузьма, оглянулся на Марию Николаевну, а потом показал взглядом на дверь: выйдем, дескать, лишние уши нам ни к чему.

В коридоре Кузьма оценивающе, словно в первый раз видел, оглядел меня с ног до головы, на лбу его сошлись морщинки, и он сугубо официальным тоном сказал:

- М-м... Значит, будем считать, с уставом флота познакомился и положения его принимаешь. Так?

- Так, - подтвердил я, все еще не догадываясь, куда клонит Кузьма.

- Теперь слушай дальше... Мы, значит, подумали и решили взять тебя в нынешнюю навигацию. Чтоб, значит, понюхал пороху и не ерундил больше в своих сочинениях. Поплывем по Мрассу, Желтой реке.

- Почему - желтой?

- Шорский язык знать надо, писатель! Мрассу в переводе с шорского - Желтая река. Ясно?

- Ясно.

- Отплываем двадцатого. Сегодня у меня в мастерской после работы предпоследнее заседание флота. Последнее будет перед отплытием. Устав подпишешь и принесешь. Пока!

Кузьма, деловой и сосредоточенный, каким никогда прежде я его не видел, споро зашагал к лестничной клетке, оставив меня стоять с разинутым ртом. И не знаю, сколько бы я так простоял, переваривая необычное и неожиданное предложение, если бы Мария Николаевна не позвала меня к телефону. Звонил секретарь парткома.

- Ну как - решил с отпуском?

Нынче так получилось, что наши с женой отпуска не совпали - она в феврале перешла работать в другое учреждение. А одному куда? К теще в гости?.. Вот я и раздумывал, тянул. И еще тянул, если бы не это предложение Кузьмы.

- Решил. Двадцатого отплываю.

- Куда?

- В Горную Шорию. На Мрассу - Желтую реку...

Я говорил так своему шефу, сам еще твердо не веря в возможность этого путешествия. Зачем флоту пятый человек? Ведь вчетвером куда как способнее...

Это потом я узнал, что Виктор Оладышкин не может принять участия в навигации по семейным причинам: жена поставила перед ним ультиматум - или проведем отпуск вместе, или между нами все будет кончено. Боцман Оладышкин не выдержал упорного натиска и сдался на милость любимой спутницы жизни.

Я положил телефонную трубку, написал заявление об отпуске и стал учить наизусть пункты лежащего передо мной устава.

Вечером я честно признался ребятам, что особо скитаться и рыбачить мне не приходилось, но природу я люблю и люблю собирать грибы.

- Грибники – те же скитальцы, - заметил Игнат, и тогда только я по-настоящему поверил, что вопрос о моей участи решен окончательно и бесповоротно.

- Удочку я тебе дам свою, - сказал Кузьма. - Рюкзак, тельняшку и мичманку возьмешь у боцмана. Сапоги, брезентовку и прочее придется купить. Если туго с деньжатами, можем занять. Не маши руками. Богач выискался! Я же сказал - если... Дальше. Пока будешь ходить без звания. Распоряжения старших по званию выполнять беспрекословно. Дисциплина и порядок на флоте прежде всего. Неправильные действия старших по званию могут быть обжалованы в устном порядке после ужина. Дальше... – Кузьма сморщинил лоб, напрягая память, дабы не упустить еще каких-то очень важных для меня наставлений и обязательств, но ничего более не вспомнив, спросил: - Вопросы будут?

Вопросов у меня на языке вертелась уйма, но я сказал:

- Нет. Все ясно.

Мой ответ произвел на Кузьму благоприятное впечатление. Ведь вопросы подчас ставят в тупик и адмиралов.

Игнат же Суровцев этого, видимо, не знал или, наоборот, знал то, чего не знал я, и прямо-таки засыпал Кузьму вопросами. Он допытывался, не подведет ли нас знакомый Кузьмы, от которого мы должны получить лодку, мотор и бензин, все ли блесны забрал Кузьма у Виктора Оладышкина, когда из Спасска идут вертолеты на Усть-Кабырзу, просто ли взять билеты или надо послать телеграмму...

Отвечая Игнату, адмирал явно нервничал, сказал, что «все будет тип-топ», и закрыл заседание.

По дороге домой я зашел к Виктору Оладышкину за рюкзаком, мичманкой и тельняшкой. Настроение у него было похоронное, двигался он по своей двухкомнатной малометражной квартире вяло, словно оттягивал время, ожидая какого-то важного известия, которое все может изменить в его судьбе.

Виктор усадил меня на диван, принес сигареты, справился о самочувствии. Мы плоховато знали друг друга, и настоящий разговор не клеился. К тому же я почему-то чувствовал себя виноватым по отношению к нему.

Виктор открыл шкаф, достал и положил передо мной выстиранную, отглаженную тельняшку, глянул мельком на стенные часы, висевшие между оленьей шкурой и чучелом белки-телеутки, предложил чаю, и тогда я понял, что он действительно тянет время, и потому согласился выпить «стакашечку». Виктор, как мне показалось, приободрился, включил газ, принес вазочку с печеньем и конфетами, хотел открыть банку с вареньем, но я воспротивился, соврав, что варенья не люблю.

- Это не чай, это так... жидкость, - Виктор разлил по стаканам заварку. - Настоящий чай готовится на костре, чтоб с дымком, упавшей в него хвоинкой... И заваривать его надо смородинным листом. А то душицей или белоголовником... Голова от запаха крутится. Не пробовал?

- Со смородиной пробовал. И еще зеленый чай пил. В Ашхабаде. Ничего. Жажду здорово утоляет.

- Зеленый вообще ерунда. А вот с душицей... Я, знаешь, пытался дома душицей заварить - не то! Ну, совсем не тот вкус. Вроде как суп без соли. А почему, думаешь?.. Дымка, дымка от костра не хватает.

Сказано это было с болью, человеком, для которого дымок, костерок и чай с душицей во сто крат дороже всех курортных благ.

Мне стало искренне жаль Виктора, и я чуть было не ляпнул: Если хочешь, если тебе так уж невмоготу, то поезжай с ребятами, а я поеду с твоей женой».

И в это время вошла, нет не вошла - вбежала с радостно-возбужденным лицом жена Виктора, Клава. Она работала на нашем заводе в отделе технического контроля. Мастера и начальники цехов считали ее самым привередливым контролером. «Надо же, - возмущались они, когда Клава, не обращая внимания ни на просьбы, ни на мольбы, отправляла мотор в брак, - такой нос иметь. Ведь на двоих рос, а одной достался. Все вынюхает. Буратина несчастная».

Нос у Клавы был не то чтобы очень уж длинный, вполне обыкновенный нос, тонкий, с легкой горбинкой. Но когда она сердилась, а сердилась она всегда, обнаружив хоть малейший брак, то глаза ее суживались, щеки впадали, губы поджимались и нос на ее продолговатом лице, действительно, будто бы увеличивался в размерах.

Сейчас же глаза Клавы были распахнуты, рот полуоткрыт, щеки от быстрой ходьбы порозовели и нос ее виделся просто премиленьким. Она небрежно кивнула мне, раскрыла сумочку и протянула Виктору два авиабилета.

- Вот... На послезавтра. Последние вырвала. Знал бы, чего это мне стоило! В агентство войти нельзя - битком...

Виктор явно ждал другого исхода. И вместо того чтобы возрадоваться, он совсем сник, как бывает с человеком, у которого отняли последнюю надежду на лучшее, отставил недопитый стакан с чаем, закрыл дверцу кладовой, достал оттуда рюкзак, мичманку и подал мне:

- Держи, Матвей... Каждому свое, как говорится. Привет ребятам! Да, вот еще блесны возьми, самые ловчие. Для адмирала... Ну, будь здоров! Ни чешуйки вам, ни хвоста...

- К черту! - сказал я по студенческой привычке, хотя по-флотски, наверное, надо было сказать что-то другое.